Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

Верхний пост

Писать разное в жж я так и не научилась, так что основная жизнь происходит в фейсбуке, а здесь остались только тексты.

Вот книги:

Лисья честность (Сборник) Вонгозеро Двойная радуга (Сборник) Vongozero IKAR On Ersatz PandemieВонгозероLe LacЖивые люди

Вот первая глава Вонгозера, здесь начало Живых людей, а это первая глава романа Кто не спрятался.

Поговорить об этом можно в комментариях.

(no subject)

она всегда говорила - я рижанка. хотя мать ее была еврейка, а у отца была литовская фамилия.

с 44-го по 48-й ее отец был директором Рижского вагоностроительного завода. войну они провели в эвакуации в Омске, но в 44-м, видимо, вернулись в Ригу - так говорит гугль. она была штучка. прибалтийская кокетка. хорошая девочка, воспитанная в строгости.

после войны она приехала в Москву - в гости к своей старшей сестре, которая вышла замуж. у нее были шляпки и английские туфли с бантом. в метро познакомилась с молодым офицером. завязался роман, а потом выяснилось, что офицер - двоюродный брат деверя (мужа старшей ее сестры). удивительное совпадение - даже если в тогдашней Москве было не 13 миллионов, а вдвое меньше. этим семьям, видимо, оказалось недостаточно одной сложившейся пары для того, чтоб переплестись, объединиться и прорасти друг в друга. сложно сказать, с какой целью, но провидение решило действовать наверняка - потому что даже если он не встретился бы ей в метро, они столкнулись бы позже, на каком-нибудь семейном обеде, и так или иначе всё бы заверте.
как сейчас говорят. потому что от судьбы не уйдешь.

она вышла замуж в еврейскую консервативную семью. по любви. об этом, как минимум, свидетельствует фотография. эта хорошая девочка с пуританским воспитанием, если присмотреться, на снимке голая. в конце сороковых. ей было девятнадцать, ее мужу - двадцать шесть. всего семь лет разницы, но она еще была балованный ребенок, а он-то успел повоевать. я пытаюсь себе представить - их разговоры. и что они делали до свадьбы.  и не могу. допустим, у них все легко и хорошо, они молоды, влюблены, и в какой-то нежный момент делают эту фотографию. но кто ее проявил и напечатал?

Collapse )

(no subject)

прочла сегодня у Алисы: "нашла свою троюродную сестру, которую никогда не видела. и мы прекрасно поговорили."
и стала думать о том, что я думаю о семье.
или нет, не так. стала думать о том, что я думаю о кровном родстве. потому что кровное родство и семья - вообще не одно и то же, понятное дело.

у моего московского прадеда было восемь или девять братьев - точно не знаю - и все они тоже рожали детей, так что фамилия, доставшаяся мне с рождением, была адски многочисленна. если б не социальные сети, я бы, пожалуй, об этом и не догадалась - но у нас редкая фамилия, однофамильцев нет, только родственники. пару поколений назад случился какой-то загадочный раскол, и судя по всему, мы-то и оказались заблудшей ветвью, потому что я росла уже в очень компактной семье. двадцать лет назад и этот огрызок взял да и раскрошился, так что семьи не осталось вообще никакой. а потом появились Одноклассники, и выяснилось, что у меня родственников полный интернет. хотя с самого начала было неясно, что с этим знанием делать. по сути, это совершенно чужие дядьки и тетки.

я кровное родство не переоцениваю, и даже наткнувшись в интернете на первую пятерку своих кузенов и двоюродных дедов, вела себя прилично. выслать денег и приглашение - не просила. с кем-то обменялась парой вежливых сообщений. кого-то уже и не френдила даже. тайно разглядывала фотографии - это да. искала фамильные черты. подбородки, форму бровей, линию роста волос на лбу. никого не узнала - может, поэтому ничего не почувствовала.

с другой стороны, в 93-м году в роддоме, в очереди на УЗИ, одна из пациенток спросила вдруг - скажите, у вас нет брата? просто у меня есть студент, сказала она. такой Леша Жодзишский, и вы с ним просто одно лицо.
у меня уже тогда была другая фамилия, то есть, она ничего не сопоставляла. она узнала форму, например, бровей и подбородок. и я подумала - ну нифига. в одном со мной городе где-то живет неведомый Леша, одних со мной лет и похожий на меня, как брат. который в общем и есть мне брат - троюродный, к примеру. а я его и не знаю и не узнаю никогда. черт знает, при этом. возможно, нас объединяло бы что-то большее, чем фамильные жодзишские брови домиком. что, если он стал бы мне лучшим другом? я звонила бы ему ночами и говорила - понимаешь, Лешка. такие дела. а он бы говорил - Янка, ну хочешь, я приеду? мне кажется, я всю жизнь мечтаю о брате, который говорил бы - ну хочешь, я приеду.

Collapse )

18. История 3 из 4 (и четвёртой, похоже, не будет).

Не было ничего такого – нет, правда, это было почти незаметно, такие вещи никогда не бросаются в глаза у хорошо воспитанных людей, у цивилизованных людей – а семья, без сомнения, была цивилизованная, это слово часто произносили - ц и в и л и з о в а н н ы е л ю д и - и всякий раз с едва слышным ударением, потому что подчеркивать такие вещи слишком уж явно было бы, разумеется, неприлично, но она знала – почти с самого начала; даже когда тебе пять лет, ты уже отчетливо можешь определить, что тебя не любят, даже если не знаешь пока, почему.
Нелюбовь состоит из мелочей, которые, складываясь одна к другой, рано или поздно приводят в одну точку – например, пауза, микроскопическая пауза перед каждой адресованной тебе улыбкой, лицевые мышцы приходят в движение, уголки губ поднимаются медленно, нехотя, и сразу же снова падают вниз, словно побежденные собственной тяжестью. Например, легкое, еле уловимое напряжение коленей, на которые ты взбираешься - тебе четыре и ты еще не поняла, твой мир очень прост, и в нём нет места оттенкам – мгновенное, кратковременное оцепенение тела, которое ты обнимаешь обеими руками, секундная задержка дыхания – это не отвращение, нет, просто нелюбовь.

Стоило ей понять, что ее не любят – точнее, не так - ему было скорее всё равно, он был рассеян и скорее послушно совпадал с чувствами своей жены, словно собственных ему и не полагалось иметь, это именно она, она её не любила – и девочка немедленно отгородилась, выстроила невысокую, но плотную оборону, это открытие не было болезненным, оно просто вписалось в общую картину мира, которая в этот самый момент постепенно начала проступать, обрастать деталями, как фотоснимок в проявителе – ей хватало любви и без них, этих двоих, её бабушки и деда, она не нуждалась в ней и не чувствовала себя обделённой – нисколько, и не намеревалась даже пытаться переломить существующее положение вещей, доказывать свою годность, заслуживать одобрение. Вовсе нет.

Её приводили к ним дважды в месяц – регулярность визитов, видимо, тоже была обусловлена цивилизованностью семьи в целом, и именно это статусное соблюдение родственных принципов было почему-то очень важно её маме, которая, конечно же, не могла не заметить этой нелюбви, она наверняка увидела её раньше, чем девочка, но по какой-то причине продолжала длить присутствие их обеих на семейных обедах – с непременным фарфором, супницей и соусниками, с кольцами для салфеток, с накрахмаленной до хруста древней скатертью и шеренгой выложенного по росту почерневшего острозубого фамильного серебра; иногда девочке казалось, что даже если бы их перестали приглашать, мама всё равно продолжила бы настойчиво являться под трехметровую монументальную дверь каждое второе воскресенье, хотя семьей в настоящем смысле этого слова – по крайней мере, для мамы - люди, жившие за этой дверью, могли называться в течение каких-нибудь шести месяцев, и очень давно: четыре, пять, шесть и больше лет назад.

Маму они не любили тем более – девочка хотя бы имела право считаться носителем каких-нибудь дремлющих наследственных признаков, в то время как женщина, родившая её, была не более чем нежеланным чужаком, вторгшимся и разбившим неприкосновенное приличное ядро этой прохладной семьи, так никогда и не сумевшей одобрить внезапный второй брак единственного сына – от бури, разразившейся незадолго до девочкиного появления на свет, сегодня остались только тени, безупречно заглушённые вежливостью, но по-прежнему осязаемые; и несмотря на то, что сын, не дождавшись даже первого дня рождения своей дочери, снова, задёргавшись, вырвался и исчез теперь совсем, уехал в другой город, лишив таким образом своих негодующих родителей возможности выразить своё неодобрение – а, возможно, именно благодаря тому, что неодобрение это больше некому было выразить, всё оно целиком, без остатка, развернулось к этим двоим – второй невестке и ее дочери. Неодобрение это было тихим, неявным, образцово корректным, и от этого почему-то еще больше бросалось в глаза.

Нельзя сказать, чтобы такая принужденная вежливость не стоила усилий всем четверым ее взрослым соучастникам – родителям беспутного беглеца и двум его оставленным женам, собиравшимся за обеденным столом, однако мысль о том, что эту традицию, соблюдаемую с железной пунктуальностью, можно было бы прекратить, теперь, спустя шесть лет, уже никому не приходила в голову – по незыблемому убеждению деда с бабкой, прошедшего времени было с лихвой достаточно для того, чтобы правильно воспитанные люди сумели справиться с любыми эмоциями, и если их невестки и обладали собственным мнением по этому поводу, они оставляли его при себе. Обеды эти больше всего походили на допросы или, скорее – на долгий многочасовой экзамен, который его неизменным жертвам приходилось держать сразу по всем дисциплинам: отвечая на вопросы, касавшиеся их редких успехов и очевидных неудач, они обязаны были еще следить за тем, чтобы не капнуть соусом на скатерть и выбирать правильные столовые приборы. С другой стороны, это избавляло их от необходимости общаться между собой – на это им просто не хватило бы времени.

У двух девочек, приводимых на эти обеды матерями, была разница в восемь с половиной месяцев – невозможная у родных сестер. Словно понимая это, они не спешили ими быть, тем более, что старшая из внучек единственная могла, пожалуй, похвастаться хоть каким-то подобием приязни в этом просторном и бесстрастном доме – именно в ней последовательно обнаруживались способности – к музыке, с немедленной покупкой почти насильно врученного ее матери немецкого фортепиано, к языкам – после чего наступило время долгих настойчивых разговоров о необходимости посещения неудобно расположенной, но прекрасной спецшколы. У старшей внучки было имя – ее звали Лиза, а к младшей чаще всего именно так и обращались - девочка, как будто у нее не было имени вовсе, как будто они никак не могли его запомнить. Девочка, не прислоняйся к обоям, произносила бабушка, при этих словах разглядывая её без улыбки, внимательно, словно видела впервые; девочка, суп необходимо доесть. И убери, будь добра, ноги от диванной обивки.


Collapse )

Аттракцион

Она была первой женщиной, которую совсем не пришлось соблазнять – когда они встретились, он был неискушен и ожидал от женщин сопротивления, был готов догонять и настаивать, но нередко уставал добиваться желаемого еще в процессе – девочки, с которыми легко бы получилось, не заслуживали внимания, а те, другие, оказывались сложнее, смущали и пугали. Она спокойно приняла его неловкие ухаживания, простила ему суету вокруг ресторанных счетов и нескладность комплиментов и как-то очень быстро, гораздо раньше, чем он сам осмелился бы это предложить, позвала его к себе, за руку провела сквозь темный, спящий дом, пренебрегла ритуальной, как ему казалось, чашкой кофе – просто повернулась к нему лицом и начала расстегивать на нем рубашку.
Collapse )

Анекдот

У меня был новехонький маникюр в тот день – это я точно помню. Такие коричневые ноготки – один к одному, аккуратные и блестящие, как шоколадки. Я выгуливала их по городу – сначала по каким-то девочковым магазинам, а потом, вечером, в Оранжерее мы курили кальян, и смотрели танец живота.

Домой меня вез славный дядька – хорошая, дорогая машина, почему-то сразу понимаешь, когда не нужно в конце поездки ни доставать кошелек, ни давать телефон – человек просто увидел тебя на улице и подвез, потому что ночь, и ему ехать в том же направлении. Я всегда доезжаю до самого подъезда – но ему нужно было спешить, у него в этот день родился сын, он разрешил мне курить в машине, мы болтали обо всякой ерунде, я вышла за квартал и дальше пошла пешком.

Я говорила по телефону – летними ночами почему-то люди созваниваются позже обычного, не предполагаешь, что кто-то ляжет спать раньше и пропустит такую ночь, у меня было сразу четыре собеседника на том конце провода - мы спорили, кто к кому пойдет сейчас в гости, я уже подходила к дому и видела свое окно, в котором горел свет, и как раз в этот момент, пока я смотрела на свое окно, меня схватили сзади за горло – толстая чужая рука в свитере с чудовищным кислым запахом.

Я успела вскрикнуть всего один раз – от неожиданности, а дальше я кричать не стала, потому что оказалось, что кричать некогда. Вонючий свитер душил меня, второй рукой он выламывал телефон из моих пальцев, я всегда говорю – когда тебя грабят на улице, отдай все – черт с ней, с твоей сумочкой, к черту деньги и телефон, документы можно восстановить – а вдруг у него нож, как далеко он готов зайти ради пары колец, ради того, что ты просто носишь с собой каждый день, зато ты останешься цела, жива, и плевать на все остальное.

Оказалось, я не готова отдать ничего. Вообще. Мы не знаем себя совершенно – когда нет времени на раздумья, решения принимаются где-то в горле, минуя мозг, минуя здравый смысл – я сжала зубы, не стала кричать и вцепилась. Дело не в сумочке и кучке купюр в кошельке, дело в том, что вонючий свитер придумал себе право схватить меня за горло ночью, в двух шагах от моего дома, он уверен в том, что я пискну и отдам, и буду жалко кричать ему вслед, а потом он будет рыться в моих вещах, выбросит фотографии и милые пустяки, распотрошит и запачкает, и выбросит в лужу - но и об этом я тоже подумать не успела, это секунды, мыслей нет никаких, есть простые совсем первобытные вещи, и вот они рявкнули мне в ухо – не отдавай, и я не отдала. Мы упали на асфальт, удивительно, я не видела ни лица, ни кусочка кожи, ничего – как будто это был вообще не человек, а просто свитер, зловонный, грязный, он вскочил на ноги и протащил меня метров десять-пятнадцать на ремешке сумки – я держалась как клещ, молча, и вдруг все прекратилось – удаляющиеся шаги, и опять стало можно дышать, и стало тихо.

Ты, свитер. Тебе досталась половина сраного телефона. Позвони с нее своей бабушке.

Я поднялась и дошла до подъезда. У подъезда настоящая леди должна осмотреть себя – готова ли она предстать перед домашними? С лицом, конечно, в порядке не все – свитер немного царапался, или у меня аллергия на нестиранную шерсть, но я отряхнулась как могла, и обнаружила, что на руке нет браслета – свадебный подарок, белое золото, маленькие цветы, он явно просто соскользнул с руки, свитер сражался только за сумку и телефон. Это мой подъезд, здесь живу я, я победила и иду искать свой браслет. Я вернулась и нашла его. И надела.

Возле лифта я встретила мужа – я слышал крик, сквозь эти чертовы деревья ничего не видно, твой телефон не отвечает. Это я кричала, посмотри – у меня все в порядке, у нас в гостях обе наших мамы, ни слова, иначе меня всю жизнь будут ждать домой с валокордином, отряхни меня как следует, все в порядке, я потом тебе расскажу.

Спустя час, на балконе, с коньяком и сигаретой - ты как? Ты как? Я нормально, правда, у меня, конечно, дрожат колени, и сигарета промахивается мимо рта, но представляешь – я ничего ему не отдала, ты дура, я буду встречать тебя с работы каждый день.

А потом конечно плакала, да – на следующий день, на работе, рассказала анекдот про свитера-неудачника, все смеялись, и я смеялась тоже, а потом вдруг заплакала и не могла успокоиться час, а то и больше.