?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: еда

[sticky post] Верхний пост

Писать разное в жж я так и не научилась, так что основная жизнь происходит в фейсбуке, а здесь остались только тексты.


Вот книги:

Лисья честность (Сборник) Вонгозеро Двойная радуга (Сборник) Vongozero IKAR On Ersatz PandemieВонгозероLe LacЖивые люди

а вот Рассказы


Поговорить об этом можно в комментариях.

Да, вот первая глава Вонгозера, здесь начало Живых людей, а это первая глава романа Кто не спрятался, который вышел в редакции Елены Шубиной только что, в октябре 2017.



В первый раз на моей памяти деньги превратились в говно в 91-м.
Ну, то есть, я не застала времен, когда керенками топили печки, и вечную ценность золотых червонцев тоже представляю только по книжкам.
Для меня мир впервые пошатнулся в 91-м. До этого дня вселенная была неподвижна, как кусок янтаря. Все было незыблемо - водка, говядина и докторская колбаса не дорожали и не дешевели. Молоко за 36 копеек, мороженое - за 48. Машина стоила одних и тех же денег, просто всегда была недоступна. Квартиру просто так тоже купить было нельзя - следовало сначала размножиться, выкипеть из имеющихся квадратных метров, перетечь через край. Мы не успели. Мама пятнадцать лет собирала мне на кооператив, но мое совершеннолетие совпало с павловской реформой. Тихо лежавшая на сберкнижке будущая квартира в этой реформе растаяла.
Конечно, это была несмертельная потеря. Несопоставимая с тем, что люди теряли в 17-м или в 40-м. Я знаю. Но моя молодая красивая мама пятнадцать лет считала мандарины и яблоки, выкладывая мне по одному на полдник. Не покупала себе платьев, не ездила на море, не баловала себя. Она жила в стабильном мире, где мороженое, молоко и однокомнатные квартиры десятилетиями стоили одинаково. У нее была цель. смысл. Она знала, зачем не ест чертовы мандарины. А потом наступил 91-й год, и мы пошли в сберкассу. Обналичили мамины пятнадцатилетние надежды и на все деньги купили сервировочный столик на колесиках. Довольно красивый, кстати, выкрашенный под красное дерево.

Во второй раз это случилось в 98-м. За семь лет у нас с мамой все как-то наладилось. Марику было пять, мама работала на радио, а я отправляла контейнеры с алюминием в Америку. Получала сумасшедшие, неприличные полторы тысячи долларов; мы сделали ремонт в старой квартире на Ленинском, сменили обои. Купили новые шторы, огромный желтый диван и телевизор Сони Блэк Тринитрон с диагональю 1 метр. Мы с мамой правда думали, что вырвались, победили. У нас было головокружение от успехов. Желтый диван! Блэк Тринитрон!
Разумеется, вместе с дефолтом моя работа наебнулась. Я еще три месяца ходила в офис, тоскливо и безнадежно ждала зарплаты. Мама уехала в Чехию, к сестре, забрала Марика с собой. Мобильных телефонов еще не было, мы обменивались телеграммами. Приближалась зима. В воздухе висело - если не наладится, мне придется запечатать квартиру, на последние доллары купить билет на поезд до Праги. Мир вокруг рушился в тартарары. Все потеряли работу, лопающиеся банки снова пожрали чужие надежды и планы. За какую-то неделю сигареты стали стоить вшестеро дороже. Мне было двадцать пять, так что я по-прежнему не очень волновалась о еде. Но переживала насчет сигарет.

А потом все, конечно, опять наладилось. Мы были молоды и впятером построили бизнес - маленький, звонкий, самодостаточный. У нас был крошечный офис на окраине с уютной кухней, мы много хохотали, дружили семьями, торчали на работе до полуночи, ездили вместе в отпуск, и люди никогда от нас не увольнялись. Нам казалось, это продлится вечно, а вышло - десять лет. Наступил 2008-й, и все рассыпалось в считанные месяцы. Буквально умерло у нас на руках. Наши планы, наша уверенность, наш воображаемый домик в вишневом саду, наша будущая буржуазная старость - все снова превратилось в говно.
В 2008-м мне было тридцать пять. Помню ночь: я лежала в темноте и думала - господи, сколько можно. Я устала, думала я. Ты как хочешь, а у меня нет больше сил. Сколько раз человек способен начинать заново? Я всего-то хотела - жить и не бояться. Знать, что со мной будет через десять лет, через двадцать. В сравнении с 20-м веком мои потери, разумеется, по-прежнему выглядели смешно, но это были мои потери, и они болели. Я плакала, лежа на спине, и слезы затекали мне в уши. Дима проснулся и приподнялся на локте, и сказал: да насрать.

Мы продали Ленинский и купили землю под Звенигородом, пустой квадрат без деревьев, кусок глины 30 на 50 метров, и снова работали, как черти. Четыре года строили дом. Я написала Вонгозеро и Живых людей. Мы посадили туи и можжевельники; почти все прижились. Клевер Юра капризничал, но теперь колосится. Мы собираем грибы ведрами и морозим их на зиму. Квасим капусту. Варим пиво.
Ну да, в этот раз колесо крутанулось чуть быстрее, чем в прошлый. Все опять наебнулось - работа, планы. Может быть, следующий спокойный кусок будет подлиннее, думаю я, на год или два. Если бы даже я ничего не читала про 20-й век (а я читала), все равно уже догадалась бы: это цикл. Смена сезонов. То есть, как бы мы ни старались, это случится еще раз - в 26-м. А потом, например, в 34-м. Раз в семь-десять лет наши надежды и ожидания, друзья, непременно превращаются в говно.
И всякий раз мы опять бегаем, штопаем, заполняем пустоты, компенсируем провалы. Строим новые этажи муравейника, пока силы не кончатся совсем.
Кажется, так устроена жизнь.

Обмен

Проснувшись, она открывает глаза и какое-то время лежит без движения, спокойно, наблюдая за солнечным лучом, пробивающимся сквозь легкую занавеску. Постель рядом с ней пуста – она чувствует это, не поворачивая головы, хотя он всегда спит беззвучно, и к утру они обязательно откатываются друг от друга, даже если засыпали, обнявшись. Он говорит, что это она, засыпая, осторожно высвобождается из объятий и отстраняется – она не спорит, скорее всего, так и есть - ей и правда так лучше спится.

С годами он постепенно привык не будить ее по утрам, хотя, разбуженная, она всегда сонно и нежно улыбается ему и готова заняться любовью, если у него возникнет желание, а после босиком идет вниз по лестнице провожать его к двери, подставляя теплую щеку для поцелуя – но взгляд ее при этом рассеян, и, замешкавшись, надевая обувь и гремя ключами от машины, он чувствует неловкость за ее прерванный утренний сон, за нарушенную гармонию, и спешит отпустить ее назад, в залитую солнцем спальню – и пока он едет в город, покупает бумажный стаканчик кофе на заправке, стоит на железнодорожном переезде, ему приятно представлять себе, как она спит, по-детски подложив руку под щеку, теплая и безмятежная.

Read more...Collapse )