Первый раз я прочла «Мир от Гарпа» летом 94-го, прячась на даче с годовалым сыном. Мой муж был ещё жив, но уже далеко – люди, которых он обманул, уже начали искать его, но для того, чтобы добраться до маленького города Каменск-Шахтинский, куда он от них убежал, им потребовался еще год с небольшим. Я ставила коляску со спящим мальчиком в тень под огромный куст папоротника, укладывалась в скрипучий верёвочный гамак и читала. Это было самое первое издание, 92-го года, с идиотской обложкой очень в стиле русского книгоиздания девяностых (на ней, если я не ошибаюсь, по какой-то причине был изображен певец, ранее известный как Принс), зато тираж у неё был очень щедрый – недостижимых для сегодняшней переводной литературы 50 тысяч экземпляров. Это был, кажется, самый гадкий фрагмент моей жизни, но книга оказалась прекрасна. Просто великолепна. Я уже понимала, что непременно захочу её перечитать, но она была чужая, и ее пришлось вернуть – книгами тогда в основном торговали на развалах у метро, интернет-магазинов не было, и я была почти уверена, что не смогу ее разыскать. Чтобы лучше запомнить, я прочла её два раза подряд.  

Второй раз она попалась мне только лет через пять, в крошечном книжном ларьке в аэропорту на острове Кюрасао – я летела в командировку в Эквадор, и в Кюрасао на час с небольшим самолёт сел для дозаправки после перелета через Атлантику. Выходить из аэропорта транзитным пассажирам не разрешили, и поэтому смотреть через стеклянную стену на белый, как снег, песок, пыльные гнутые пальмы и ярко-зелёное Карибское море было невыносимо – мне показалось, что я никогда не видела ничего красивее. Мне показалось даже, что ничего красивее я, пожалуй, уже и не увижу. Огромная негритянка, похожая на Цезарию Эвору, только с длиннющими алыми ногтями на руках и ногах, полировала каменный пол аэропорта и оттеснила меня от стекла – я обернулась и увидела книжный ларёк, и там, почти на уровне глаз – немножко измятый серый пейпербэк “The World According To Garp“. Я отдала за него целых 20 долларов из скудных своих командировочных, и начала читать прямо в самолёте, и читала до тех пор, пока мы не приземлились в Кито, и после, на маленьком внутреннем рейсе от Кито до Гуаякиля, и потом, в пустой гуаякильской гостинице. Это была первая книга, которую я прочла по-английски – и мне очень пригодилось то, что я, как выяснилось, помнила её почти дословно.

Аннотация к первому, сегодня уже букинистическому изданию (которое, кстати, до сих пор продается на Озоне, и которое я рекомендую больше, чем более поздний перевод, который я тоже прочла – представьте, они даже название перевели по другому!), была такой же дикой, как и обложка. «Главная проблема романа: можно ли совместить одну из важнейших ценностей цивилизации - семью - и стремление к свободе сексуальных отношений». В романах Ирвинга на самом деле очень – очень – много секса, но если задуматься, в нашей жизни его тоже на самом деле очень, очень много – и это вовсе не значит, что секс – «главная проблема» нашей жизни, так ведь?

«Главная проблема романа» – вообще немного глуповатая формулировка (привет авторам аннотаций и литературным критикам). Кроме секса, в «Мире от Гарпа», к примеру, очень, очень много смерти. Все его герои умирают – ну, то есть, некоторые умирают своей смертью от старости, но он обязательно рассказывает, когда и как это случится, не оставляя ничего недосказанным, чтобы вы увидели всю картину до самой изнанки. Ещё в «Мире от Гарпа» очень много насилия. И очень много смешного – гротескного даже. И любви, разумеется, куда без неё. И страха. «Мир от Гарпа» - очень смешная книга. И очень страшная. Одна из самых смешных и самых страшных книг, которую я когда-нибудь читала. Если непременно нужно определить эту чертову «главную проблему романа», то вряд ли это секс. Тоже мне, проблема – секс. Основная тема этой огромной истории – жизнь, как она есть, смешная и страшная одновременно.

«Мир от Гарпа» - одна из немногих историй, которую я перечитываю часто; всякий раз, когда хочу напомнить себе, как на самом деле нужно писать книги. Несколько недель назад я сдала рукопись второй части «Вонгозера» - я довольна текстом, правда довольна, мне кажется, что моя вторая книга вышла лучше первой, и это немало. Я не знаю, о чем я буду писать дальше; я даже не знаю – когда. У меня нет пока ни героев, ни сюжета, я чувствую пока только интонации, такой едва слышный гул в голове, толкающий в неясную пока сторону, и чтобы не спугнуть это смутное ощущение от ненаписанного и даже не придуманного еще текста, нельзя читать никакой ерунды, эксперименты тоже не приветствуются – я читаю Ирвинговского «Гарпа», «Правила дома сидра и “Widow for One Year” (не знаю, как она звучит в русском прокате). Я читаю Фолкнеровских Сарторисов, "Свет в августе" и "Шум и ярость",  Сэлинджеровских Глассов и Фришевского «Гантенбайна» ещё.

Наконец-то. В последнее время я сильно отвлеклась на русские тексты и чуть было не пропустила «Свободу». А она, представляете, самый настоящий Толстый Американский Роман.

У меня было, признаться, подозрение, что этот великолепный богатый жанр остался в двадцатом веке – ну, знаете, Фолкнер, Сэлинджер, Фицжеральд, Хэмингуэй, Апдайк – таких ведь больше не делают, и даже Джон Ирвинг, который всё ещё пишет вовсю, уже совсем не тот. Но на fontanka.ru «Свободу» назвали лучшим переводным романом года – и деваться мне было, в общем, некуда.

Большой роман отличается от небольшого не количеством страниц, а богатством затронутых тем. В «Свободе» с этим очень щедро – за пятьдесят, кажется, лет, попавших в фокус, герои взрослеют, женятся, дружат, рожают детей, изменяют друг другу, расстаются, и всё это время они самым прекрасным образом растут над собой, что-то такое о себе понимают, рефлексируют, разговаривают и даже пишут чудесные самоироничные мемуары. Поклонники семейных саг уже счастливы.

При этом в романе очень много политики, причём политики актуальной, розлива в основном 2000+, и удивительным образом оказалось (я этим открытием с радостью поделилась бы со многими авторами современной прозы), что о ней можно рассуждать очень просто. Никак ее особенно не выпячивая. Поместив ее ровно туда, где ей и место – на обои, фоном, в жизненную декорацию тех самых людей (см.выше), которые взрослеют, женятся, рожают и т.д. - ну, то есть, без метафор, без орков, маниту, говорящих зубных имплантов и прочей ананасной воды. Она тогда, знаете, здорово теряет в пафосе и гораздо лучше усваивается.

В общем, Толстый американский роман жив! Ура, товарищи.

P.S. Умные люди говорят, что Франзена нужно читать с «Поправок» - я вот, начала с другой стороны, но не жалею. А «Поправки», говорят те же умные люди, даже сильнее «Свободы». Тем лучше для меня.

Проснулась среди ночи от собственного смеха - над чем ты смеешься, спрашивает, и дышит тепло, я начинаю пересказывать сон, всё ещё хохоча, и прямо пока говорю, уже понимаю, что всё это какая-то бессмысленная ерунда, которая может насмешить только во сне, и он поворачивается и слушает, и улыбается в темноте, и я думаю – чёрт возьми, мне скоро сорок лет, а я опять чувствую себя любимым ребенком, который может позволить себе нести любую фигню и не бояться, и засыпаю.

В нежном маленьком Звенигороде самым возмутительным образом нет ни одного кинотеатра, так что переезд в деревню стоил нам еще одного развлечения - мы теперь совершенно бросили ходить в кино, и до разных там новинок добираемся с огромным опозданием.

Так что вы, наверное, уже успели посмотреть Девушку с татуировкой и даже благополучно о ней забыть (потому что там и нечего помнить особенно, скажем прямо), а я вот сделала это только вчера. Признаться, фильм показался мне не менее скучным, чем книга, которую я читала год назад и даже прекрасным образом забыла, кто убийца (да, я очень внимательный читатель детективов) – но, кажется, поняла, наконец, причину всеобщего восторга, миллионных тиражей и стремительной дорогущей экранизации.

По всему выходит, что больше всего мы сегодня почему-то страшно любим социопатов. Герои нашего времени, натурально – доктор Хаус, голубоглазый Бенедикт Камбербатч в роли Холмса в сериале Шерлок и вот, Лисбет Саландер. Они похожи друг на друга, как однояйцевые близнецы – не жмут вам руку, когда вы ее протягиваете, хамят и уничтожают вас интеллектом, и даже если вы старательно станете для них лучшим Уилсоном или там, Ватсоном, ваша жизнь всего лишь пополнится разнообразными унижениями. Какого, спрашивается, чёрта мы ими так восхищаемся?

А мы, похоже, просто им завидуем. Возможность плевать на мнение окружающих, говорить людям в лоб, что они дураки,  к чертовой бабушке забыть про чужие дни рождения, не тратить время на неискреннее сочувствие или там, вежливость, не пытаться – вообще – никогда – никому понравиться, это недостижимая роскошь, дзен и путь самурая. При этом, совершенно ясно, что мы-то всего этого не сумеем и не достигнем. И восемь (!) лет подряд смотрим Хауса, два года – Холмса и даже читаем третий толстенный том нудятины про шведские извращения не для того, чтобы чему-то там научиться, а из злорадного желания поймать-таки этих социопатических мерзавцев на человечности. Пусть они уже прекратят выпендриваться и окажутся такими же, как мы.

И мы тогда выдохнем, успокоимся, скажем - "фу, дурацкий финал" и перестанем их любить.

UPD: в комментариях предложили прекрасного четвертого персонажа в список всеми любимых социопатов. Карлсон!
к сожалению, эта прекрасная мысль пришла в голову не мне, а Дмитрию Быкову.

Как только начинаешь писать сама, читать чужие тексты становится одновременно и сложнее, и интереснее – читательской невинности больше нет, и волшебство редко струится на тебя необъяснимым потоком, потому что теперь во множестве случаев ты видишь, как это сделано, вот подобрать бы метафору, чтобы не выглядело самодовольно и нагло: декорации изнутри? Трудно поверить, что ты в сказочном лесу, когда деревья плоские и белые с изнанки, и видно проволоку, картон и швы, по которым сшито, даже если сшито прекрасно. Даже если ты сама не сумеешь так шить.

Тем ценнее тексты, в которых ты по-прежнему не видишь ни единого шва. Тексты непроницаемые, как бильярдный шар – ты чувствуешь только магию, которая непонятна и невоспроизводима, и любая попытка хоть как-то их анализировать заранее обречена на провал, потому что для анализа нужно приблизиться и разглядеть эти нитки и проволоку, а их то ли нет вообще, то ли они настолько искусно спрятаны, что твоей личной оптики недостаточно.

Два самых ярких романа этой осени, которые я читала, не испытывая даже зависти, а только восторг и отчасти даже ужас: «Другие барабаны» Лены Элтанг и «Женщины Лазаря» Марины Степновой. И я не скажу вам о них ни единого слова – потому что не вижу ниток и на самом деле не понимаю, как они сделаны. Читайте сами.

Тем более удивительно, что с одним из этих романов, как выяснилось вчера – и я никак не могу найти изящного способа вам об этом сообщить, извините – «Вонгозеро» соседствует в лонг-листе «Нацбеста».

Я настолько онемела с этой своей второй книжкой, что почти бросила разговаривать вообще – все слова уходят в раздутый вордовский файл, их почти не хватает даже на то, чтобы комментировать любимые журналы, не говоря уже о том, чтобы писать что-то осмысленное здесь. Натурально, мне скоро нечего будет сказать в банальном телефонном разговоре – хорошо, что мои близкие терпеливы, мама вот, к примеру, в ответ на моё невразумительное мычание жизнерадостно говорит сама.

Я закончу месяца через полтора – финал уже видно, осталось чуть-чуть, а потом я переведу мозг в другой режим и вернусь к нормальной жизни, и что-нибудь снова здесь напишу. Не знаю, как вы меня терпите – всякую приязнь, понятное дело, следует стараться поддерживать, а я много месяцев подряд способна разве что сфотографировать ёлочку, и неясно, по какой причине почти полторы тыщи человек по-прежнему подписаны на этот бессловесный журнал.

Усугубляя своё падение, ко всему прочему я сейчас снова сделаю неприличное: выложу ссылку на интервью , случившееся на прошлой неделе, в котором выясняется, в частности, что во втором «Вонгозере» персонажи мрут, как мухи, и ещё я набралась там наглости рассуждать о современной русской литературе.

P.S. Оля catfingers, вот теперь твои фотографии точно закончились, закончились совсем, но в эти морозы ты вряд ли, похоже, ко мне приедешь – в доме 15 градусов, и выжить можно только, обняв бутылку Джеймесона прямо с утра ) 

Поланскому всё-таки страшно удаются камерные истории. Знаете, вот это – замкнутое пространство, три-четыре человека и разговоры. И всех выворачивает наизнанку прямо на наших восхищенных глазах. От «Death and the Maiden» у меня до сих пор волосы дыбом, хотя там пафос, громкая трагедия, Сигурни Уивер, Бен Кингсли и вообще всё всерьёз, а новенькая «Резня» всё-таки не более, чем зарисовка, изящная такая штучка ни о чём.

Две современные нью-йоркские пары, составленные из сухой-нервной Джоди Фостер (+ толстый невнятный муж-коммерсант) и пышной-нервной Кейт Уинслет - а сказочно она стала хороша с возрастом - (+ худой невнятый муж пройдоха-юрист) встречаются на квартире одной из пар, чтобы обсудить драку между их одиннадцатилетними сыновьями. Один мальчик врезал другому клюшкой и выбил пару зубов. Собственно, эта сцена настолько непринципиальна, что показана мельком, камерой из-за дерева – и вся целиком во время стартовых титров, да и бог бы с ними, кому нужны подростки, когда Фостер и Уинслет.

Четыре цивилизованных столичных американца, такие образцовые представители приветливо лакированного миддл-класса, десять примерно минут вежливы друг с другом настолько, что за этим неловко наблюдать, подписывают трогательный меморандум (это что-то очень американское, я думаю) о случившемся, в котором предупредительно меняют слова «вооруженный клюшкой» на «держащий клюшку», обсуждают стоящие в вазе тюльпаны, кушают пирог с яблоками и улыбаются, улыбаются, улыбаются, и кажется уже, что броня непроницаема абсолютно - а потом, прямо в дверях, кто-то из четверых произносит ерундовую фразу, и толстенный слой неискренней выхолощенной корректности мгновенно даёт первую трещину – рраз!

Нет, вы не подумайте, они сопротивляются инстинктам – в разной степени, но все четверо (кстати, девочки дольше, чем мальчики) – старательно барахтаются, одёргивают друг друга, но еще минут через десять красавица Уинслет наблюёт на хозяйский элегантный журнальный столик, а через двадцать они выпьют ноль семь сингл-молта, накурят контрабандных сигар прямо в гостиной, много раз скажут слово «фак»  и всё оставшееся время будут самым чудесным образом орать и швыряться сумками.

Зачем, казалось бы, нам на всё это смотреть? Понятно, что это совсем не наш культурный контекст, и вся эта полированная натянутая вежливость и гуманитарные ценности (они там, представьте, некоторое время жёстко и гневно спорят о сложной судьбе жителей Киншасы и как к ней следует относиться) – вообще не про нас. Какие там меморандумы и тюльпаны, я вас умоляю, через пять минут разговора папа пострадавшего мальчика, будь он хоть академик РАМН, уже всунет клюшку меж зубов папы мальчика нападавшего – но. По какой-то прекрасной причине очень, очень приятно убедиться в том, что мы, знаете, очень одинаковые все. Поскрести немного – и одинаковые всё равно.

А хитрюга Поланский, который снял этот нью-йоркский фильм в Париже, потому что домой ему по-прежнему нельзя, говорит нам – ну, вот. Эти собственно люди не разрешали мне ковырять в носу.

Хороший фильм.