?

Log in

No account? Create an account

[sticky post] Верхний пост

Писать разное в жж я так и не научилась, так что основная жизнь происходит в фейсбуке, а здесь остались только тексты.


Вот книги:

Лисья честность (Сборник) Вонгозеро Двойная радуга (Сборник) Vongozero IKAR On Ersatz PandemieВонгозероLe LacЖивые люди

а вот Рассказы


Поговорить об этом можно в комментариях.

Да, вот первая глава Вонгозера, здесь начало Живых людей, а это первая глава романа Кто не спрятался, который вышел в редакции Елены Шубиной только что, в октябре 2017.



Кто не спрятался

Друзья, новая книга "Кто не спрятался" вышла в АСТ, в редакции Елены Шубиной.
Уже есть в магазине Москва, а на днях появится в доме книги на Новом Арбате, в сети Читай-город и прочих книжных.

На Озоне и в Лабиринте предзаказ тоже уже открыт.

Простите, что так долго. Надеюсь, она вам понравится.

В первый раз на моей памяти деньги превратились в говно в 91-м.
Ну, то есть, я не застала времен, когда керенками топили печки, и вечную ценность золотых червонцев тоже представляю только по книжкам.
Для меня мир впервые пошатнулся в 91-м. До этого дня вселенная была неподвижна, как кусок янтаря. Все было незыблемо - водка, говядина и докторская колбаса не дорожали и не дешевели. Молоко за 36 копеек, мороженое - за 48. Машина стоила одних и тех же денег, просто всегда была недоступна. Квартиру просто так тоже купить было нельзя - следовало сначала размножиться, выкипеть из имеющихся квадратных метров, перетечь через край. Мы не успели. Мама пятнадцать лет собирала мне на кооператив, но мое совершеннолетие совпало с павловской реформой. Тихо лежавшая на сберкнижке будущая квартира в этой реформе растаяла.
Конечно, это была несмертельная потеря. Несопоставимая с тем, что люди теряли в 17-м или в 40-м. Я знаю. Но моя молодая красивая мама пятнадцать лет считала мандарины и яблоки, выкладывая мне по одному на полдник. Не покупала себе платьев, не ездила на море, не баловала себя. Она жила в стабильном мире, где мороженое, молоко и однокомнатные квартиры десятилетиями стоили одинаково. У нее была цель. смысл. Она знала, зачем не ест чертовы мандарины. А потом наступил 91-й год, и мы пошли в сберкассу. Обналичили мамины пятнадцатилетние надежды и на все деньги купили сервировочный столик на колесиках. Довольно красивый, кстати, выкрашенный под красное дерево.

Во второй раз это случилось в 98-м. За семь лет у нас с мамой все как-то наладилось. Марику было пять, мама работала на радио, а я отправляла контейнеры с алюминием в Америку. Получала сумасшедшие, неприличные полторы тысячи долларов; мы сделали ремонт в старой квартире на Ленинском, сменили обои. Купили новые шторы, огромный желтый диван и телевизор Сони Блэк Тринитрон с диагональю 1 метр. Мы с мамой правда думали, что вырвались, победили. У нас было головокружение от успехов. Желтый диван! Блэк Тринитрон!
Разумеется, вместе с дефолтом моя работа наебнулась. Я еще три месяца ходила в офис, тоскливо и безнадежно ждала зарплаты. Мама уехала в Чехию, к сестре, забрала Марика с собой. Мобильных телефонов еще не было, мы обменивались телеграммами. Приближалась зима. В воздухе висело - если не наладится, мне придется запечатать квартиру, на последние доллары купить билет на поезд до Праги. Мир вокруг рушился в тартарары. Все потеряли работу, лопающиеся банки снова пожрали чужие надежды и планы. За какую-то неделю сигареты стали стоить вшестеро дороже. Мне было двадцать пять, так что я по-прежнему не очень волновалась о еде. Но переживала насчет сигарет.

А потом все, конечно, опять наладилось. Мы были молоды и впятером построили бизнес - маленький, звонкий, самодостаточный. У нас был крошечный офис на окраине с уютной кухней, мы много хохотали, дружили семьями, торчали на работе до полуночи, ездили вместе в отпуск, и люди никогда от нас не увольнялись. Нам казалось, это продлится вечно, а вышло - десять лет. Наступил 2008-й, и все рассыпалось в считанные месяцы. Буквально умерло у нас на руках. Наши планы, наша уверенность, наш воображаемый домик в вишневом саду, наша будущая буржуазная старость - все снова превратилось в говно.
В 2008-м мне было тридцать пять. Помню ночь: я лежала в темноте и думала - господи, сколько можно. Я устала, думала я. Ты как хочешь, а у меня нет больше сил. Сколько раз человек способен начинать заново? Я всего-то хотела - жить и не бояться. Знать, что со мной будет через десять лет, через двадцать. В сравнении с 20-м веком мои потери, разумеется, по-прежнему выглядели смешно, но это были мои потери, и они болели. Я плакала, лежа на спине, и слезы затекали мне в уши. Дима проснулся и приподнялся на локте, и сказал: да насрать.

Мы продали Ленинский и купили землю под Звенигородом, пустой квадрат без деревьев, кусок глины 30 на 50 метров, и снова работали, как черти. Четыре года строили дом. Я написала Вонгозеро и Живых людей. Мы посадили туи и можжевельники; почти все прижились. Клевер Юра капризничал, но теперь колосится. Мы собираем грибы ведрами и морозим их на зиму. Квасим капусту. Варим пиво.
Ну да, в этот раз колесо крутанулось чуть быстрее, чем в прошлый. Все опять наебнулось - работа, планы. Может быть, следующий спокойный кусок будет подлиннее, думаю я, на год или два. Если бы даже я ничего не читала про 20-й век (а я читала), все равно уже догадалась бы: это цикл. Смена сезонов. То есть, как бы мы ни старались, это случится еще раз - в 26-м. А потом, например, в 34-м. Раз в семь-десять лет наши надежды и ожидания, друзья, непременно превращаются в говно.
И всякий раз мы опять бегаем, штопаем, заполняем пустоты, компенсируем провалы. Строим новые этажи муравейника, пока силы не кончатся совсем.
Кажется, так устроена жизнь.
а мы тем временем взяли, да и переиздали Вонгозеро. старая добрая бумажная книжка в новой обложке, а заодно и в новой редакции.
словом, издание второе, дополненное и исправленное. затеяно специально для тех, у кого зачитали первое, а его уже не достать. купить можно здесь:
купить на Озоне
перед самым Новым годом вдруг приехало немножко евро - французские роялти.
а мы как раз обсуждали с Катей наши антикризисные стратегии. вообще, я в тренде - изучила обстановку, послушала кой-какие радиостанции, почитала интернет. испытала тревогу, задумалась о нищей старости, вспомнила павловскую реформу 91-го, и как доллар фиганул в 98-м, и как ровно десять лет спустя, в 2008-м умер наш крошечный бизнес - безупречная маленькая компания, которую мы впятером строили ровно треть нашей жизни, между одним кризисом и вторым.
сколько всего пролетело мимо. молодость. империя. надежды на будущее. 52 тощих килограмма на весах.
а тут всего-то роялти. небольшие, 600.
понимаешь, говорю, Катя. для каких-нибудь пенсионных инвестиций - ну, мало. прямо хочешь не хочешь, а придется пропить. мы же в Париж летим в конце января. сами бы не собрались, конечно, но по приятным книжным делам, и гостиницу нам забронировали в Латинском квартале, Дни русской книги в Париже. на целых четыре дня. да неужели же не пропьем?
а легко пропьете, говорит Катя. чего же не выпить. демократия в жопе, гуманитарные ценности на нуле, экономика страны с ревом и свистом летит в пропасть. апокалипсис на пороге. а у нас (говорит Катя) возле дома помойка завалена коробками от гигантских плоских телевизоров. и это, между прочим, Свиблово. да то ли дело Париж.
в общем, сошлись на том, что когда у тебя всего шестьсот евро - их все равно не хватит на однушку в Бутово. пойди и пропей их лихо и гибельно, в радость.
и мы пропьем.
сегодня 31-го декабря 14-го года и я, знаете, благодарна.
за то, например, что сейчас не 1914-й. не 24-й. не 34-й и тем более не 44-й.
в общем, с Новым годом.
берегите друг друга. радуйтесь каждому дню. счастье - хрупкая вещь. маленькая, сиюминутная и непрактичная. примерно как шестьсот евро, пропитые за четыре дня.
мама ко дню рождения подарила олдскульную, чешской прабабушки, мельницу для специй. у нее отколот краешек, а в остальном настолько живая, аж страшно.
бакелитовая. пахнет, как старый телефон.
словом, винтаж. фирма Garantie B.O. - BRATŘI OUHRABKOVÉ, основана в 1923-м. я погуглила, этой модели примерно 70 лет. внутри - невероятно живучий зубастый механизм. судя по всему, вечный.
четыре поколения женщин в нашей семье с ней мололи всё. кофе, мак. перец. она не ломается, не тупится. мелет и мелет, с задорным железным хрустом. у нее на ручке чудесная шишка, такая, знаете, нагревается в ладони, если крутить минут пять.
мельница сделана во время индустриального расцвета; в начале двадцатого века. простой механизм, на сто процентов честный. тогда промышленникам еще не пришло в голову, что если выпустить реально крутую вечную штуку (ну потому что елки, подумаем вместе - молоть специи, вот говна-пирога технология), так вот, если ты хорошо придумал что-нибудь прекрасное и надежное, ты лет десять будешь богач и молодец, а потом всё, разоришься. потому что все, кто хотел, уже купили себе одну твою штуку. а она, сука, не ломается. я читала, именно это случилось с фирмой Зингер - слишком хорошая швейная машинка. все купили по одной. а она безупречна. работает, сволочь, пятьдесят лет. или сто. вот, ты продал одну матери, и молотишь дальше в надежде, что дочь ее тоже захочет купить себе такую. и напрасно, потому что одна машинка Зингер прекрасно служит четырем поколениям женщин, и компания разоряется. разоряется потому, что слишком хороша.
я читала, что современные производители всего - от чулок до утюгов и компьютеров - искусственно ограничивают жизнь своих изделий. потому что мы, понимаете, слишком недолго живем по сравнению с набором шестеренок, полупроводников и микросхем. мы - плохая инвестиция.
вот еще прекрасный пример - у моих деда и бабушки на подмосковной даче было два холодильника ЗИЛ, такие, помните, с вертикальной ручкой. они рычали и прыгали по полу, у них были крошечные морозилки. но сорок лет подряд они морозили, как звери. дачу уже разорвали на части практичные наследники, и бог весть, что стало с гнутыми бабулиными соломенными креслами, с ее керамическими вазами. с кузнецовским белым сервизом на двенадцать персон. но холодильники - спорим? где-то там, не знаю где, они морозят по сей день. нормальный человек, которому попадет в руки чудо вроде бессмертного холодильника или (как мне) маленькой бакелитовой мельницы для специй - ну он же не выбросит. он же не идиот. вещь, которая еще жива, которая не хочет умирать - ну как ее убьешь.
гнутые ротанговые кресла и белые кузнецовские сервизы до нас с Димой не доехали. чулок я не ношу. а холодильники, очень надеюсь, живут себе где-то, и проживут еще лет двадцать. каждому из нас достался, наверное, свой кусок. мне, например - коричневая мельница для специй Tramp из бакелита, фирмы Garantie B.O.

IMG_2263
все-таки идея о том, что нормы не существует, ужасно симпатичная. как бы мы иначе оправдывали свои странности.
даже больше скажу - если к середине жизни у вас нет закидонов, вы неправильно жили.
просто некогда притворяться, времени страшно уже жаль. безумно жаль времени. и неважно, на чем свихнетесь именно вы - много лет я с любовью наблюдаю, как близкие мне люди съезжают все дальше и дальше. в разные, к слову, стороны, но всегда от нормы к радости.
счастливый взрослый человек, думаю я, со стороны чаще всего выглядит сумасшедшим. вектор значения не имеет. кто-то рожает четырнадцать детей, кто-то заводит четырнадцать собак. кто-то бросает жрать и в сорок выглядит на двадцать, кто-то плевал на диеты и льет нежные сладкие сливки в кофе, и толст, и блажен, и гладок лицом. есть такие, кто откупоривает первую бутылку сухого красного в полдень. и те, кто плюнул в лицо карьере, сдал однушку навсегда и удрал на Гоа. а то и женился в шестой раз.
да что б мы ни делали, ей-богу. лишь бы в радость. главное - нормы нет.
а возлюбленные друзья наши поймут и поддержат. куда им деваться, в конце-то концов.
говорили с Олей вчера. чего бы тебе, Яна, хотелось на день рождения, спрашивает Оля. мы нечасто теперь видимся, но дружим двадцать пять лет. да что там. может, и двадцать восемь. и я, женщина практичная, которая знает, чего хочет, отвечаю уверенно - карликовую тую в горшке. сорт Голден Глоб или Даника. и такой керамический контейнер еще, знаешь, с запасом, чтобы не пересаживать потом. поставлю на веранде, буду зимой смотреть на нее в окно. и Оля говорит - Яна. и после молчит всего каких-нибудь пять минут, не больше. потому что любит меня и настоящий друг. и спорим? подарит мне тую в горшке. потому что мы взрослые счастливые люди, и счастливы мы в том числе своими друзьями. а нормы нет.
две вещи меня раздражают в других женщинах, всего две. рост и тембр голоса.
понимаешь, говорю, мне-то всегда кажется - я большая. такая, знаешь, высокая. крупная. с низким голосом и широкими плечами.
предположим, конфликт. скандал. я ведь не пасую; у меня психология самца гориллы - раздуться и орать. я бегу драться и всегда предполагаю - нет, я уверена, что окажусь выше сантиметров на двадцать-тридцать. изнутри-то я - Бриджит Нильссен. двухметровая валькирия.
ну и что за фигня, говорю, откуда это расхождение.
ты не представляешь, какое это всякий раз странное ощущение - добежать и выяснить, что все опять выше тебя на голову. а я ведь большая, говорю. слышишь?
я огромная. и у меня низкий голос. хриплый.
да, говорит он. я заметил, конечно.
но я же правда чувствую себя Бриджит Нильссен! ты понимаешь?
и тогда он улыбается и говорит - ну еще бы. я и сам иногда чувствую себя Бриджит Нильссен.
я все-таки очень удачно вышла замуж.
по сравнению с этими горластыми дылдами.
где-то в начале октября меня ночью, во сне, отправили на Евровидение. в Париж.
то есть, я во сне уже там, хожу по улицам, и до выступления пара часов, и такое приятное даже нетерпение.
а потом вспоминаю, что я ведь не пою. совсем. я не умею петь. и у меня нет с собой никакой заготовленной песни, нет платья, нет фонограммы - и тем не менее, я уже здесь, и через два часа выступать.
по идее, это типичный сон про "у доски без трусов", и не о чем было бы говорить, если бы не эта великолепная эмоция - я очень ярко ее запомнила - как стою посреди Парижа и думаю, да ну и что. нет, правда, ну и что? в конце концов, выйду, сяду на край сцены, закрою глаза и спою, например, "Ходют кони». шепотом, акапелла. мне ведь не обязательно побеждать, я вообще здесь не для победы, а просто для радости.
то есть, вообще никакого страха. никакого впереди унижения.
я проснулась в пять утра (у Димы первый будильник примерно в это время) и если б вы знали, как я хохотала в темноте, пока рассказывала ему сон, потому что чертова школа, похоже, наконец меня отпустила.
ну и вы будете смеяться - несколько дней назад мне прислали приглашение в Париж, на Дни русской книги. мы с французским Вонгозером неожиданно попали в шорт-лист Prix Russophonie - и это ничуть не менее удивительно, чем Евровидение.
причем, мне даже петь не придется. я просто поеду и обниму нашего с Вонгозером переводчика, прекрасную Raphaëlle Pache, а потом буду бродить по Латинскому кварталу и хохотать. потому что я ни разу почему-то еще не была в Париже, а живем-то мы для радости.

весенний пал

по осени добрые сограждане мои выкапывают в лесу нежные полуметровые елочки, ориентируют по сторонам света и заботливо высаживают вдоль своих заборов. с интервалом в метр-полтора.
русские деревни строятся на вырубленных пустырях вдоль дорог, по которым то дачники, то трактор, то автобус - а хочется ведь неги и тишины, и покоя. чтоб сверчки. чтоб легкий ветерок, и скрипели ставни, и слышно далекую грозу.
поэтому - елочки. они растут быстро, как чужие дети. сегодня по колено, а не успеешь оглянуться - два метра высотой и косая сажень.

но весной на деревенского жителя, кто вчера еще сажал елки и кустистый чубушник, белил яблочные стволы, сгребал грабельками прошлогодний мусор и подновлял забор, на этого тихого человека, душа которого просит красоты и гармонии (а чего еще может просить душа в деревне?) нападает необъяснимое затмение. я так и вижу его сладким апрельским утром - вот он вышел за ворота. задрал голову к небесам, вдохнул поглубже. зажмурился, задрожал. подставил лицо солнечным лучам, почуял радость пробуждающейся земли. и в эту самую минуту услышал зов - непреодолимый. сильный. оглушительный зов, нападающий на хрупкую человеческую душу всякую весну.

и нахер поджег поле прямо возле собственного забора.

натурально, наклонился, расставил ноги пошире, достал из кармана зажигалку и поджег сухую траву.

которая, может, и не хотела поначалу заниматься, но сосед мой и сородич старателен и упорен, он пускает пал с трех разных сторон, рассчитывая на помощь ветра, он суетится и бегает, и может даже плеснуть бензина, и все это время страшный, безжалостный голос в его голове орет, заглушая прочие мысли - ЖГИ, кричит проклятый голос, ЖГИ. ЖГИ! - до тех пор, пока дымом не заволочет глаза ему, пока обезвоженное поле не начнет пылать, треща, пока не задымится забор, пока не обуглятся елочки, посаженные прошлой весной.

а после, когда отпускает морок, когда рассеивается проклятие, когда схлынули пожарные, и чернеет сгоревшая поленница, и обрушен забор, и едва не погиб дом, он стоит, оробевший, посреди дымящегося мертвого поля, сдвинув шапку на затылок, и простая душа его в смятении - как же так вышло? какая злая, инквизиторская сила толкнула под руку? да он ли это был, в самом деле? и отчего в Звенигороде так мало пожарных расчетов? и кто придумал располагать поля так близко к деревне?

и всякую весну я мечтаю истошно, не по-христиански мечтаю прострелить ему к чертовой матери башку.

491752_16